Опорожнение переполненного мочевого пузыря. Часть II

(Комментарий к книге «Леший» Леонида Иванова)

Окончание. Часть Iздесь.

В главе десятой «Крещенские забавы» продолжается столь полюбившаяся автору тема малой нужды:

«Смотрит, а у Веньки на валенках голенища широченные – широченные, а ему давно по малой нужде не терпится. Ещё когда у бани в засаде сидели, еле сдерживался. Ну, Колька и решил подшутить над другом, брюки расстегнул и струю в широкое голенище направил. По ватным штанам так оно и не слышно совсем, а в валенках у Веньки ещё толстые носки надеты, теплое потихоньку так растекается и совсем не чувствуется».

В главе одиннадцатой «Олёхины женитьбы» повествуется о несчастном вдовце, отце шестерых детей, который так и не смог найти замену их матери, потому как женщины, с которыми он сходился, не выдерживали его ненасытности в любовных утехах. Повествование перенасыщено интимными подробностями, грязной лексикой, герои лишь слегка обозначены, не прописаны, потому как в центре всего – восхищение автора своим персонажем, обладателем недюжинных мужских способностей.

Глава четырнадцатая «Радио» украшена очередной порцией экскриментальных откровений, которые на фоне грязного мата в предыдущих главах выглядят почти безобидно:

«Ты это, Венька, в огонь-то долго не смотри, а то ночью обоссышься, – шутливо предупредил Леший».

«Вот, ёптать, просрал, значит, Степан наш обед,– подытожил Фёдор».

Глава семнадцатая «Средство от запора» – в ней дан великолепно образ козла Борьки. Что есть, то есть. Правда, не без косноязычия:

«Обычно стоит только мужикам сесть на перекур, особенно возле магазина, где любил пастись до отвратительности вонючий из-за своей потенции Борька, как он тут же объявлялся».

Предложение построено неудачно, но не только это обращает на себя внимание. Мат, который становится обыденностью речи как автора, так и героев, перемежается в тексте со сквернословием, и эта смесь растворяет в себе всё лучшее, что можно назвать находками пишущего. Лучшего уже нет, а есть грязная похотливая среда, с ней опасно соприкасаться, надо держаться подальше от неё,  если не хочешь заболеть, если не хочешь, чтоб мерзость духовная поселилась в твоей душе и шептала: «И во мне есть хорошее – разве оно не имеет право на существование?»

Не имеет.  Потому как делает хорошее и плохое равным, перемещая  мир по ту сторону добра и зла.

Читаешь текст, не могу сказать, как Анатолий Васильев, «с наслаждением», но читаешь, вереницей пропуская строки через себя, и вдруг ощущаешь, что автор в очередной раз  совершенно неожиданно опорожняется на тебя.  Но при этом создаётся впечатление, что всё это происходит неосознанно, без злого умысла, как у человека, страдающего недержанием:

«Глава 20. Похмельное утро

«После вчерашней окрошки на браге пучило, и чтобы хоть немного ослабить живот, Федор громко пёрнул».

«Блин-ин! А вот в следующий раз я её где-нибудь так буду подталкивать за её пышную жопу, – устало соображал на эротическую тему Фёдор, потирая виски. Голова болела, хотелось выпить, но ещё сильнее хотелось отлить. Фёдор расстегнул ширинку, с превеликими трудностями отыскал скрюченный от ежедневных пьянок крантик, и мощная струя оросила брючину, потом рука хозяина направила струю в сторону, и она стала хлестать на буйно растущую у ворот крапиву.

Пока опорожнялся мочевой пузырь, к Фёдору постепенно возвращалось сознание. Вот блин! Может и правда говорят, что моча в голову ударяет? Ведь пока не поссал, не вспомнил, что в дальнем углу двора стоит за лопухами бидон с брагой».

«Эта старая бл…, кажется, никогда не смыкала глаз…»

Далее в этой главе на пяти страницах описывается два половых акта героя, и заканчивается она уже традиционным деланием в штаны:

«Фёдор хотел было исключительно для него повторить свою громоподобную утреннюю побудку, но вместо гаубичного залпа получился пшик подсыревшего пороха, а по ногам потекло от расстроенного недобродившей брагой желудка».

Герой этюда вызывает омерзение (как и герои многих других глав), но автор настолько ощутимо вживается в него, что невольно задаёшь вопрос: «А какую часть своего жизненного опыта, своей души  вложил «писатель» в персонажей? Как представлял он себя на месте Фёдора, пьющего брагу из ковшика, «которым Олена на днях дозировала навозную жижу»?» А откуда это: «Ну, Федор еще пару раз кулаком призвание женщины и её место в современном обществе указал»? Мордобой в книге – универсальное и чуть ли не единственное средство воспитания.  Физическому насилию подвергаются как мужчины, так и женщины, причем принимают его безропотно, как нечто должное. Возможно, автор сам вырос и существует в подобных реалиях и совершенно искренне считает, что иного и не может быть, но хочется заверить его – может. И в крестьянской среде было множество семей, где основой отношений была любовь, а не страх физического наказания. Не надо считать этих людей грубыми и ограниченными, по своей внутренней сущности они были намного богаче и щедрее  тех, кто о них повествует  с колокольни современного просвещённого человека.

l_новый размер

Глава двадцать третья  «Медея из Дерюгино» начинается очередной порцией откровений от господина Иванова: «Мужа из дому провожай с полным желудком и пустыми яйцами». Создаётся впечатление, что тонкости эти он впитал с молоком матери, настолько органично они вплетаются в его речь. Любовная история эта, поведанная автором с абсолютно приземлённой позиции, бесстрастно, рассудочно не вызывает к героям ни малейшего сострадания, потому что сострадания нет, в первую очередь, у того, кто решил рассказать её.

В повествовании, в речи героев нет тонкости, глубины, отсутствует и юмор, хотя именно на это пытается делать акцент автор. Смешное вообще в литературе явление редчайшее, тем более все розыгрыши Лешего ничего общего с этим явлением  не имеют. В главе двадцать четвёртой «Больничный розыгрыш» пример подобной попытки рассмешить читателя:

« – Слушай, а у баб тоже задницы волосатые? – подмигнув соседям, поинтересовался Николай.

– Нет, у баб гладенькие, – простодушно ответил Березин. – Это у нас только по мужской линии почему-то так.

– Вот бы на волосатую бабу посмотреть,– заржал Степан. – Чтоб и сиськи в шерсти, и задница».

Это обыкновенная похабщина,  на грани неприличия,  как и розыгрыш Лешего, а потому смеяться тут нечему, разве что похотливо ржать, если найдётся этому отклик в душе.

И всё же тема испражнений не менее близка автору, если не сказать – более. Глава двадцать пятая «Отомстил»:

«Наконец Барсик что-то надумал, поднялся, потянулся, выгнув колесом спину, потом подошел к высокой от взбитой перины кровати, одним махом вспрыгнул на самую середину, наворотил возле подушки большую вонючую кучу и с чувством исполненного долга уселся возле порога, чтобы, как только откроется дверь, сразу же юркнуть на улицу».

Ради этого завершающего действа и писалась двадцать пятая глава. Кстати, деяние кота имеет сходство с пресловутыми розыгрышами Лешего.

А вот отрывок из главы двадцать шестой «Кефаль», где автор с удивительным мастерством опускает до своего уровня знаменитую песню Никиты Богословского и Владимира Агатова, которую в фильме «Два бойца» исполнил Марк Бернес. Песню, получившую всесоюзную известность и до сих пор популярную среди исполнителей и слушателей. Как можно опошлить романтический, полный любви к Одессе и одесситам тест, демонстрирует господин Иванов устами своего любимого героя:

« – Помните, Мишка давным-давно кино привозил.  «Два бойца» што ли? Там песня еще была известная: «Шаланды полные кефали в Одессу Костя приводил» с удивительной фальшью пропел Аник. Дак, помните, там потом слова-то такие были, мол, и на Молдаванке, и на Пересыпи все шалавы знали Костю-моряка. А почему, спрашивается? – Анемподист поднял вверх указательный палец правой руки. – А потому что Костя этот кефаль ел, вот от неё и мог половину одесских баб перетрахать».

Помимо вопиющей безграмотности, мата и похабщины книга полна примеров удивительного косноязычия. Начало главы двадцать девятой «По воду»:

«Снег скрипуче хрустел под валенками. Среди вечерней тишины, нарушаемой еле доносящегося из хлевов мычания коров, радостно встречающих своих хозяек, что заканчивали обряжаться, да кое-где незлобиво тявкали дворняжки, тут же стыдливо замолкая и поджимая уши от своего позорного испуга».

Комментировать это, по-моему, невозможно, этим можно просто наслаждаться. Из того, что подвергается осмыслению, выделяется фраза «снег скрипуче хрустел».  В принципе она равнозначна «снег хрустяще скрипел». Всё остальное – за гранью разумения. Из того, что поддаётся комментарию:

«Закончив работу со скотиной, бабы накрывали на стол, доставали из печи чугунки с оставшимися от обеда наваристыми щами из квашеной капусты, не торопясь ужинали. Потом мужики садились ближе к лампе вязать к весне рыбацкие сети с ячеёй на два-три пальца, самые ходовые на мелководье, а бабы присаживались с другой стороны вязать носки и рукавицы, штопать изношенную одежду».

Выделим главные члены предложения: Бабы накрывали, доставали, ужинали. Мужики садились вязать, а бабы присаживались вязать. После того как мы убрали второстепенные члены предложения, стало понятно: мужики голодными принимались за свои вечерние работы, потому как ужинали наваристыми щами из квашеной капусты одни бабы. Неслучайно, видимо, автор акцентирует в своей биографии, что «его родители – финны».  Но,  ежели он при существующих проблемах с русским языком устремился в русские писатели, самое простое, что можно посоветовать, – воспользоваться услугами редактора и корректора. А ещё лучше – писать на финском.

И ещё один пример с несчастной 177 страницы из главы «По воду»:

«Те, кто постарше, днём ткали из старых тряпок разноцветные красивые половики на занимающих чуть ли не половину избы кроснах, а вечерами рано отходили ко сну, чтобы привычно проснуться ночью от невесёлых снов о мимолётно пролетевшей жизни, натереть ноющие от ревматизма суставы мазями из мухомора или без остатка растопившейся на жарком летнем солнце засунутой в бутылку змеи, приложить на опухшие ноги самое распространённое и доступное лекарство – обильно смоченную свежей мочой тряпочку».

Недостаток данного текста – перенасыщение деталями, обилиесловие. Казалось, автор не угомониться, пока не переберёт весь народный лечебник, но он дошёл до мочи и привычно успокоился. Неумение отбирать детали, перенасыщение ими текстов, приводят к тому, что предложения начинают напоминать мусорные кучи.  Читатель вязнет в обилии таких описаний, как путник в раскисшей от дождей дороге, мысль теряется, и сам процесс чтения превращается в надсаду.

Что за желание столь подробно комментировать книгу, явно не заслуживающую даже и  прочтения? Феномен её не нов для российского литературного пространства, предыдущие годы кишели похабниками всяких мастей, но в нашем регионе такое откровенное пренебрежение к нравственным нормам русской литературы встретить было трудно. Были поклонники мата, считавшие, что нецензурная лексика имеет право на своё присутствие в художественном пространстве, как и откровенные сцены.   Были интеллигентные поклонники, некоторые – достигшие степеней известных, но всё это в большей степени теоретики, чем практики. Они поклонялись своему идолу, воспевали его, иногда для подтверждения своей теории на показ употребляли словцо, другое, но именно употребляли – для примера.  Откровенных похабников с низовым сознанием до господина Иванова не было.

И всё бы ничего: в наше время кто только не издаёт книги, что только не написав в них, – дело это частное. Оно становится значимым для общества с момента некоего, даже малейшего, признания. В нашем случае книга «Леший», отвергнутая собранием писателей Тюмени, была принята как факт литературы в Москве приёмной комиссией Союза писателей России. Какие причины повлияли на это событие, неведомо, но в очередной раз московскими барами было наглядно продемонстрировано высокомерное равнодушие к судьбе русского слова, словно и не русские они вовсе.

Так господин Иванов стал членом СП России. А через какое-то время  люди, которые его жёстко критиковали, отвергая похабщину и мат, выбрали новоявленного члена своим руководителем. А что поменялось в мире? Неужели грязное и мерзкое перестало быть таковым и получило нравственную индульгенцию? Неужели теперь оно может находиться рядом с тем, что составляет суть нашу?

Нет, конечно. Просто есть те, кто пытается сделать это, возродить мир нравственного хаоса, когда  не существовало ни хорошего, ни плохого, ни добра, ни зла, а всё решалось силой и хитростью. А те, кто по своему предназначению, казалось бы,  призваны быть хранителями чистоты русской речи, нравственных ориентиров народа, делают вид, что ничего не происходит, и голосуют за человека, который опорожняет своё нутро на головы читателей.

Но  кто из нас ощущает себя хранителем русской речи? Кто верит в то, что его предназначение жечь глаголом сердца людей? Мало что зависит в литературе от нашего присутствия, и мы привыкли к своей малости. Жить в ожидании чего-то важного, сохраняя равновесие, – одна из главных задач наполнителей пространства.   Но мы – носители ценностей. Мы существуем, думаем, пишем, чтобы сохранить ощущение красоты слова для следующих поколений. Чтобы всякого рода новаторы не превратили литературу в загаженную пустыню.  И, даже если в следующих поколениях не родится гений, сохранится представление о том, какой должна быть русская речь.  Когда  же сегодня происходит отречение от того, что хоть как-то оправдывает наше литературное существование, как назвать это?

Виктор ЗАХАРЧЕНКО

0

1 комментарий

  • Критик хорошо так натыкал автора в какашки его.
    Виктор ЗАХАРЧЕНКО, продолжайте, пожалуйста.
    Прошу быть честным и беспристрастным.
    Но… Посмотрел на днях последние новинки российского кино…
    «Дурак», «Левиафан», «Белые ночи почтальона Алексея Тряпицына»…
    Так же много мата. Но вот пошлости такой нет.
    «Левиафан» сегодня так вообще «глобус» получил.

    0

Добавить комментарий

Войти с помощью: